• +7 3466 27-59-89
  • Союз журналистов Востока Югры, РФ, г. Нижневартовск, пр. Победы, д. 1, 628606

Впервые я встретился с Юрием Айваседой

В конце семидесятых годов прошлого века в полном разгаре была кампания по работе с литературной молодежью. Коммунистическая партия и комсомол вместе с Союзом писателей СССР, взялись за дело. Проходили семинары молодых литераторов на окружном, областном, общесоюзном уровнях. Вспоминаю свою первую поездку на областной семинар. Однажды, на имя руководителя нашего Спец. АТК, где я работал слесарем второго разряда, пришло письмо за подписью первого секретаря Тюменского обкома комсомола с просьбой командировать меня на семинар-совещание молодых литераторов в Тюмени. 

Там собирали молодых поэтов и прозаиков, устраивали разбор представленных ими произведений. Рабочая тема была объявлена царицей литературных полей. И все, как один обязаны были прославлять романтику героического труда.Тогда я только недавно женился и поехал в Тюмень в своем лучшем – свадебном, сером кримпленовом костюме. Высокий, с тонкой шеей, с романтической, кудрявой гривой на голове. Нас разместили в гостинице «Восток». А заседания проходили в здании облисполкома. Там на пятом этаже размещалась областная писательская организация, но наши прения проходили в малом зале заседания на третьем. Мы сидели за полированными столами, напротив огромных окон, как важные государственные люди. 

Ну, как тут сердчишко не затрепещет от восторга. Ну, как тут не захочется побежать впереди паровоза и писать, писать, писать, прославляя родную партию, милый обаятельный комсомол, ударный труд, в основном тяжелый и физический на бескрайних просторах Западной Сибири.Кстати, о тяжелом и в основном физическом труде. Своя романтика и своя эстетика, свой героизм во всем этом был. Правда, он заметно отличался от тех штампов и стандартов, в которых эта тема подавалась. Но всё это сначала нужно было пережить, осознать, дорасти до понимания.

И только потом, может быть, из этого виртуального плавильного котла можно было бы получить вечную бронзу поэтических и прозаических строк. И, конечно же, каждый должен был прийти к этому индивидуально, а не в рамках политической кампании. Все это я понял позднее. Для этого требовалось время. Но, тогда, Боже мой, как же хотелось быть «нужным» стране. Как же хотелось «поставить свое перо на службу рабочему классу». И в конечном итоге стать членом Союза писателей, выпустить свои книжки. Там, где я родился, эту задачу решить практически было невозможно. 

У меня теплилась надежда, что возможно Север, новые впечатления, новые образы, героика северных буден помогут мне. Я узнаю что-то новое, столкнусь с чем-то необычайным и героическим – с тем, что заставит мою скромную лиру зазвучать по-иному. Отчасти надежды мои сбылись, что-то удалось, что-то – нет. Но прорыв в иные сферы был сделан.Я познакомился с людьми пишущими. Причем из числа тех, кто занимался этим на профессиональной основе. Маститые писатели и критики в основном приезжали из Москвы, из Свердловска. 

А в Тюмени в основном жили, я бы сказал, мало издаваемые литераторы. У каждого из них было по две, ну от силы по три книжки. Я не беру такого гиганта мысли и пера, как Константин Яковлевич Логунов. А вот у того же Анатолия Кукарского, Альфреда Гольда, Александра Гришина – «иных уж нет», было тогда по книжке, по одной публикации в центральном журнале, какие-то подборки в периодической печати. И вот с этим багажом люди бросали работу и жили тем, что служили литературными консультантами, либо ездили по путевкам бюро пропаганды советской литературы по городам и весям. Из живых классиков на тюменских, да и на ханты-мансийских семинарах всегда присутствовал Алексей Степанович Смольников. 

Какое-то время он учился в Ханты-Мансийске, закончил там школу, вроде бы даже ушел из Ханты-Мансийска на фронт. Поэтому всегда бывал на семинарах и с большим вниманием относился к представленным работам. Это был очень спокойный, взвешенный человек. Всегда в безупречном двубортном костюме, свежая рубашка, галстук. Прямые темно-русые, к тому моменту уже редкие волосы, тщательно зачесаны наверх. Он больше напоминал секретаря обкома партии или важного чиновника. Но это было до тех пор, пока он не начинал разбирать какое-либо творение. Как правило, он был бесконечно бережен, напоминал хирурга, который снимает с обожженного или с израненного тела окровавленные бинты. Очень трепетно, не причиняя лишней боли. А вдруг, а вдруг… А вдруг за всем этим нагромождением нелепостей, пошлостей, заимствований и графоманского бреда сверкнет золотая крупица. Нет, не таланта – талант – это самородок. А так – лёгонький шлих, знак, надежда на открытие. Так он подходил к моим стихам. Но были и другие примеры: желчный и морщинистый Леонид Шкавро, представлявший Уральское книжное издательство. Вот этот был безжалостен, как Великий инквизитор. Всё – ересь, всех – на костёр. Но возможно в этом была и своя сермяжная правда. 

Тем более со страной графоманией он сталкивался каждый день у себя в конторе и зорко стоял на страже ценностей Великого русского языка и Великой русской литературы. Говорят, на самом деле, он был тонким и нежным. Знал и любил поэзию. В числе того самого – первого для меня Тюменского семинара, среди участников был Юрий Айваседа (Вэлла). Почему я обратил на него внимание? Он был тогда в ненецкой национальной одежде, а на поясе у него висели деревянные ножны, из которых выглядывала рукоять ножа. Более того, когда мы вышли на улицу после окончания заседания, то я заметил, что на Юре была малица с капюшоном, а на ногах мужские кисы. До этого мне не доводилось встречать человека, который так бы был одет. 

Даже во время работы в сейсмопартии №4, в тайге. На профиле нам встречались местные охотники из рода Каюковых, но одеты они были примерно также, как и мы – в утеплённые куртки – «пониженки», правда на ногах у некоторых были меховые кисы с высокими голенищами. А вот чтобы так – в полном парадном обмундировании – в малице, да ещё с ножами на поясе. Нет, это было впервые.Но Юра привлёк моё внимание не только одеждой. На семинаре я представил вниманию слушателей и судей стихотворение «Росомаха», где были такие строки: «Не ведая горя и страха, не чувствуя зла и беды, я видел – по склону скользит росомаха и тают на склоне следы». Мало кто из присутствующих тогда понял о чём идёт речь. А Юра понял, ничего резкого, отрицательного по поводу стихотворения он не высказал, более того – некоторым образом поддержал. Он сказал так:– Мне, например, здесь всё понятно, – сказал он. 

Я сам не раз добывал этого хитрого и смелого зверя. Весьма правдоподобно. И эта поддержка была для меня весьма важна. Почему? Тогда я не видел росомаху. Даже на картинке. А строки эти появились после того, как выслушал рассказы Леонида Стариковского по возвращению его из очередного похода в Якутию. Леонид был активным внештатным автором нашей многотиражной газеты, путешественником, кандидатом в мастера спорта по пешеходному туризму. Возвращаясь из походов, он заходил в редакцию и очень долго рассказывал. Вот где я впервые услышал о том, как по склону скользит росомаха. Вставил эти строки в стихотворение. И угадал. Воображение меня не подвело. И слова Юры Айваседы поддержали меня. 

Я лишний раз убедился, что можно писать даже о том, чего никогда в жизни не видел. Лишь бы правильно понять собеседника и включить воображение.Потом, много лет спустя, мне довелось видеть, как охотники на вертолёте преследовали этого отважного зверька. Вернее, сначала одного, а потом другого. Первого им удалось убить. Вертолёт завис и специально подготовленные люди спустились на снег по канату, подняли росомаху и доставили её в кабину. У мертвого зверя были открыты глаза. В них не было страха. Была только ненависть и презрение к преследователям. А вот второму зверю удалось уйти. Охотникам не помогли ни нарезные импортные ружья, ни вертолёт. Росомаха, возможно даже раненая от них ушла. Огромными волнообразными скачками она пронеслась по лысому заснеженному склону и затерялась в лесной чаще. 

Спустя десятки лет, я подумал вот о чём: « А может быть сам Вэлла из рода росомахи?» Но это всё было потом, спустя десятки лет. Тогда же я узнал, что Юрий живёт в соседнем Нижневартовском районе, в посёлке с поэтическим названием Варьёган. И вот когда меня перевели на работу в Нижневартовск, мы с Юрой познакомились поближе. Почему я начал свои воспоминания именно с этого семинара? Да, наверное, ещё и потому, что наша последняя встреча с Юрием Вэллой состоялась на таком же семинаре, но уже в 21 веке, в 2011 году в Нижневартовской районной библиотеке, которая находится в посёлке Излучинск. В зале библиотеки были выставлены огромные – метра два высотой макеты обложки его книги. На одном из них был изображён он сам в позе ненецкого мыслителя, на другом – его жена Лена – воплощение доброты и кротости лесной женщины ханты, на третьем планшете – знаменитые нижний, средний и верхний мир – основа религии и мифологии ханты.Мы молчали, общение не складывалось. Юра был холоден и дистанционен. То ли от осознания собственного величия, то ли от того, что на семинар он попал из больницы. 

Позже, от Николая Денисова я узнал, что Юра перенёс две операции на лёгком и сейчас проходил дополнительные курсы реабилитации.Мы стояли возле планшета с изображением трёх миров, и он неожиданно сказал мне:– Я тут спросил у одного из наших, который постоянно говорит о трёх мирах. А как эти названия звучат на языке ханты? Он не знал. Меня пронзил какой-то неприятный холодок. Показалось, что будто бы вечность дохнула мне в лицо. Я почему-то подумал, что Юра сейчас скажет что-то очень важное. И то, что он произнесёт, будет неким откровением и завещанием одновременно. И вот тогда Юра мне сказал, указывая на планшет с изображением трёх миров:– На самом деле они (три мира – нижний, средний и верхний) расположены не вертикально, а горизонтально. Утром встаешь и идёшь к горизонту. За спиной у тебя ночь – тёмный мир. Впереди у тебя восход – светлый мир, а ты всё время в дороге – в среднем мире. 

Идёшь от тьмы к свету. А может быть: «Из тьмы во тьму», – подумалось мне. Но это был уже кусок из другой дискуссии и с другим писателем. А ещё вспомнилось мне то, как мы называли нашу первую совместную газету. Юра дал ей имя: «Ме валтэ мегам». И, как Малечка Катаева, жена ещё одного писателя Юрия Калещука, сказала, что это название звучит уж как-то совсем на иврите. А я в свою очередь выдвинул предположение, что лесные ненцы – это затерянное колено израилево. Ну, может быть не все, а только один человек – Юрий Кылевич Айваседа (Велла). Вот он–то точно – человек Книги. Потом в утренней полудрёме, перебирая события вчерашнего дня, я вспомнил слова Юры о том, что три мира расположены не вертикально, а горизонтально, и опять подумал о том, что он представитель Богоизбранного народа. 

А ещё я подумал, что раса, вероисповедание и национальность здесь абсолютно не причем. К этому роду племени относятся все те люди, которых Господь поцеловал в макушку. И Юра был одним из них. Вернее, одним из нас. В той короткой беседе, которая состоялась в районной библиотеке, нашло своё отражение очень многое. Заговорили о языке. Мы уже не первый раз касались этой темы. Когда мы вместе с Юрием готовили к изданию нашу совместную газету, то выяснили, что так называемого «письменного» языка аганских ханты не существует. Он утрачен. Все, что издавалось на языке ханты – газета «Ханты-Ясынг», книги, научные труды на языке аборигенов – все на казымском диалекте хантыйского языка. Жители Агана его понимали с большим трудом и предпочитали изъяснятся с соплеменниками по русски. После того, как вышел первый номер, Юрий выпустил ещё несколько номеров. Хотел с помощью газеты обучать письменности земляков. Так что же случилось с образным, метафорическим языком представителей коренных малочисленных народов? 

Его носителями были шаманы. А они после подавления казымского восстания были уничтожены. И не только на Казыме, но и на Агане тоже. Как утверждал Юрий, оставался только один человек, который владел образной речью аборигенов. Это был Таттва. Он был слеп и жил на берегах озера Нумто. Юрий дружил с ним, записывал его рассказы, песнопения, легенды и сказки. Именно эти произведения на языке ханты он считал достойными высокого звания литературных произведений...Как-то праздновали в Ханты-Мансийске юбилей Еремея Даниловича Айпина. Не помню, сколько ему в тот раз исполнилось, но отмечали широко и торжественно. Приехали литературоведы из Европы – из Сорбонны, из университета города Тарту, из других городов – из Москвы, Санкт-Петербурга, Сургута, Нижневартовска… Звучали содержательные доклады, много лестных слов было произнесено в адрес юбиляра. 

Присутствовал на этих торжествах и Юрий Вэлла.Я почему-то думал, что он тихонько отсидится в сторонке, отмолчится. Но я ошибся. Юрий выступил с довольно пространной и своеобразной речью. Он рассказал о том, как при поселении в общежитие Литературного института имени Горького в Москве и получил от Еремея, выпускника этого учебного заведения подарок – костюм из прочной ткани: брюки и куртку цвета хаки. Такие обычно носили студенты из строительных отрядов.Как выяснилось, костюм служил Еремею верой и правдой все те годы, что он учился в Литинституте. И он передавал его собрату по перу, односельчанину из Варьёгана. И тот его с благодарностью принимал. 

Такой вот символический акт. – Этот костюм потом долго и мне служил и хорошо помогал во время учёбы. – Так рассказывал гостям Юра.Ну, впрямь, тулупчик из «Капитанской дочки»Это повествование звучало так ярко, так вдохновенно, что не могло не растрогать собравшихся. А ещё, на мой взгляд, этим своим рассказом он как бы признавал в Еремее старшего по рангу.Действительно – сильный ход. Признание, устраняющее былое соперничество, восстанавливающее некую иерархию в отношениях двух писателей пишущих на языках коренных малочисленных народов Югры. Но как любил говорить о себе сам Айваседа: он – хитрый ненец.И сразу же после трогательной истории о костюмчике, Юра прочитал своё стихотворение о семи поцелуях. Причём как он его читал? Кылевич пригласил на сцену девушку, зачитывал строчку, а в ней шла речь о природе поцелуя, и тут же на спутнице демонстрировал прочитанное – целовал её, проще говоря. И каждый раз, как в стихотворении, так и на сцене один поцелуй отличался от другого. 

И тут я подумал о том, что по своей творческой манере Юра близок к постмодернизму. Действо, которое происходило на сцене иначе, как хепенингом не назовёшь. Оно подтверждало некую простую мысль, которая пришла мне однажды: у Юры процесс стихонаписания не ограничивался границами письменного стола. Он вырывался на просторы обыденной жизни, и поступки автора становились продолжением его строф, превращались в некие мегастрофы, которые несли самостоятельно свою метафорическую нагрузку, расцвечивая небывалыми красками наше серое и однообразное существование. В 1987 году я перешёл работать в газету «Ленинское знамя» и переехал жить в Нижневартовск. 

Вот здесь-то продолжилось и закрепилось наше знакомство с Юрием Кылевичем Айваседой. Как-то, находясь в мастерской местного фотохудожника Николая Ивановича Гынгазова, я увидел портрет Вэллы. Он был выполнен весьма своеобразно. Создавалось впечатление, что перед нами древнекитайский философ. И только приглядевшись к фотографии можно было узнать поэта Юрия Вэллу.– Это мой друг, – сказал Гынгазов. Если хочешь, могу познакомить.– Да мы уже знакомы, – ответил я, правда, шапочно. Виделись на семинаре в Тюмени. Но я бы с удовольствием продолжил общение с этим человеком, – сказал я тогда Николаю Ивановичу.На том и порешили. Юра приехал по делам в Нижневартовск, зашёл как всегда к Гынгазову, а затем они оба появились в моём кабинете в редакции газеты «Ленинское знамя».Посидели, попили чай, поговорили. 

Результатом этого разговора стало интервью, которое увидело свет в номере газеты от пятого января 1987 года. Это был первый после новогодних выходных номер. Спустя много, лет, в библиографическом сборнике я не нашёл упоминания об этом материале, как впрочем и о многих других, которые писал о Юрие Вэлле. Дело всё в том, что я подписывал эти публикации своим псевдонимом Б. Кратов. И их, естественно, не отнесли на мой счёт при подготовки сборника к изданию. Но в архивах газеты «Ленинское знамя» они имеются. И я позволю себе подробно на них остановиться.Называлось интервью весьма незатейливо: «Дела земные». Имелся подзаголовок: «Интервью с депутатом». С первых же строк была задана некая интрига. Вот как начинался материал:«Охотник-промысловик госпромхоза «Охтеурский» Юрий Кылевич Айваседа – депутат Нижневартовского районного Совета народных депутатов. Студент-заочник Литературного института имени А.М. Горького, поэт и прозаик Юрий Вэлла, проживающий в Варьёгане, хорошо знаком читателям нашей газеты. 

Его лаконичная сдержанная поэзия и удивительно сочная колоритная проза сразу западают в душу и остаются в ней надолго. Депутат Юрий Кылевич Айваседа и поэт Юрий Вэлла – это один и тот же человек».В этом немудреном вступлении сосредоточилось очень много информации о нашем герое. Поэтому я позволил себе его привести. В тот год, когда мы встретились, Юрию было уже почти сорок лет. Он был женат, растил четверых дочерей, работал охотником-промысловиком, а до этого сменил целый ряд должностей и был даже председателем сельского совета, но не усидел на этой должности, вернулся в тайгу, был избран депутатом районного Совета. Поступил в Литературный институт имени Горького, почти заканчивал его. 

Иными словами это был уже достаточно зрелый человек со своими проблемами, со своим устоявшимся виденьем мира. И именно этим он для меня, как для журналиста, был чрезвычайно интересен. Здесь я должен сделать небольшое отступление и сказать вот о чём: мы, люди выросшие на «большой земле» и приехавшие «покорять север» имели весьма отдалённое представление о жизни коренных жителей. По каким-то неписанным законам посторонним запрещалось посещать посёлки и деревни, где жили охотники и рыбаки со своими семьями. Я не знаю, распространялся ли этот запрет на Варьёган, но вот в деревню Русскинские, что в Сургутском районе, людям из города приезжать не разрешалось. Объясняли это так: мол, нечего там делать, все взрослые в тайге на промысле. Но было еще одно основание для запрета – горожане привозили с собой спиртное, причём не только водку, но и спирт, одеколон – в общем всё, что горит, и обменивали «огненную воду» на шкурки соболя, куницы и белки, вносили свой посильный вклад в спаивание коренного населения. 

Одним словом – это были территории, закрытые для посещения. Приезжать можно было на официальные мероприятия, такие как праздник народов Севера. Но и там узнать,что-либо было невозможно. В своей основной массе люди, отмалчивались да и стремились всячески уклониться от общения с «чужими». Поэтому наши представления о жизни коренных малочисленных народов Севера складывалось на основе тех лубочных клише, которые штамповала официальная пропаганда, с одной стороны, а также самых нелепых слухах и легендах – с другой.А тут такая удача. Мой собеседник с одной стороны – настоящий охотник-промысловик, депутат, а с другой стороны – поэт, прозаик, без пяти минут выпускник «Литературного института» – человек искренний, думающий, понимающий своего пишущего собрата и разговаривающий с ним на одном языке. 

Вот тут я хотел бы вернуться к тому первому интервью с Юрием, которе вышло в газете «Ленинское знамя» в январе 1987 года. Вот что я писал тогда:«Юрий Кылевич приехал на очередную сессию районного совета народных депутатов и у нас, естественно, разговор зашёл о делах депутатских.Говорил Айваседа сжато, точно формулируя проблему, выделяя только основное, подмечая характерные детали. Чувствовалась хорошая организация речи. Он сразу, как говорится, брал «быка за рога», начинал с того, что имело, по его мнению, первостепенное значение. Позволю себе процитировать ещё один отрывок из интервью с ним. – Главная проблема для нас сегодня, – начал «с места в карьер» Юрий – выжить в бурном водовороте индустриализации края. Нет, как люди, как индивидуумы, мы, выживем – это безусловно. Но нам надо сохранить наш уклад, нашу культуру, наши традиции. Всё то, что отличает наш народ от других. (Не правда ли, как остро и актуально звучит? И сегодня касается это не только лесных ненцев). 

А это всё упирается в решение совершенно конкретных проблем. Вот, например, в сентябре у нас в Варьёгане школу открыли. Построили её шефы. Одна организация деньги выделила, другая их освоила – школа появилась. (От автора. И заметьте – никаких откатов). Для этого пришлось обращаться в самые различные инстанции, вплоть до Совета Министров. Но труднее всего было убедить наши местные власти. У них – неоспоримый аргумент. Зачем строить школу в Варьёгане, где проживает около 300 семей, и в которой будет обучаться около сотни детей, когда в Новоаганске, всего лишь в десяти километрах от национального посёлка, будет построена большая школа, с кабинетной системой обучения, с просторными светлыми классами, квалифицированными педагогами.Вот наши дети, дети рыбаков и охотников учатся в Новоаганской школе. Их там малая часть от общего количества. А в основном там дети нефтяников, геологов, строителей. И преподавание, а самое главное – профориентация в школе направлена на эти профессии. Никто там не говорит детям: «Вы будете охотниками и рыбаками». Говорят: «Вы будете нефтяниками и строителями». 

И наши дети, окончив школу, приобретают вышеназванные профессии.Они заканчивают училища, техникумы, институты, но выросшие в тайге, они зачастую не выдерживают бешенного ритма современного промышленного города, а возвращаются домой, в Варьёган.Но кто они? Они не рыбаки и не охотники. Их воспитали покорителями Севера. На тайгу они смотрят, как на объект где ведётся промысел. Не важно чего – промысел нефти или промысел зверя. Им главное – урвать из тайги всё что можно, а что останется после них – не существенно. Вот поэтому нужна школа в Варьёгане, где бы процесс обучения и воспитания будущих рыбаков и охотников шёл бы одновременно. И в тех возрастных границах, когда ещё человек поддаётся воспитательному воздействию. Это было для меня депутатским наказом избирателей и я его выполнил.Вот таким интервью завершилась наша первая встреча на Нижневартовской земле. Сейчас, спустя тридцать лет, перечитывая эти строки, не перестаю удивляться прозорливости и особому чёткому и конструктивному складу ума Вэллы. В бытовых деталях он замечал следы глобальной проблемы, смело говорил о ней, предлагал совершенно конкретные пути решения. Более того, не ограничивался только разговорами, а воплощал в жизнь, то, что считает необходимым. И так будет в дальнейшем. 

На протяжении всех долгих лет нашего с ним знакомства. Это был 1987 год. Перемены стояли буквально на пороге нашего общего дома. Но многие из нас даже не догадывались о том, что будет через несколько лет. А Юрий, каким-то своим особым внутренним зрением видел грядущие изменения в деталях и подробностях. И не просто видел, а делал всё, чтобы это наше «светлое будущее» наступило как можно быстрее. Более того, чтобы при переменах было как можно меньше конфликтов, чтобы люди научились договариваться, идти навстречу друг другу, находить золотую середину.Вот ещё одно интервью, оно вышло в номере от 8 апреля 1987 года. Опубликован материал под рубрикой: «Власть наша народная» и назывался он «Последняя инстанция». Позволю себе снова большую цитату.Сход у нас состоялся, сколько живу, а такого схода не помню, – начал свой рассказ депутат Нижневартовского районного Совета Ю.К. Айваседа. Нефтяники пришли к нам в Варьёган. Просили сделать отвод земли. 

Раньше все эти вопросы решались в райисполкоме, а в этот раз их привезли прямо к нам и сказали: «Как сход решит, так и будет». Да оно и верно нам на месте виднее как произвести отвод земли, так чтобы для нас это было с минимально возможным ущербом, и чтобы нефтяники смогли производительно работать.И они, и мы – люди государственные. Они добывают «чёрное золото» – нефть, а мы «мягкое золото» – пушнину. Но и попросили они в этот раз много. Бора по берегу реки Ампуты, мы там добываем 30-40 процентов белки, столько же рыбы в реке вылавливаем, третью часть ягод там собираем. Месторождение, которое они собираются разрабатывать называется Западно-Варьёганским. Здесь у нас последние оленьи пастбища, возле них пенсионеры живут. На пастбищах нужно целый год находиться, не отлучаясь, вот там наши пенсионеры и живут. 

Да, привезли к нам нефтянмиков на сход и сказали: «Как народ решит…» Я думаю, что в райисполкоме на это пошли с умыслом, чтобы не забывали наши славные покорители сурового Тюменского Севера на какой земле они работают, что на этой земле до них люди жили, чтобы бережнее они к природе и окружающей среде относились.Особенно жарко стало нефтяникам, когда перешли к списку объектов, которые они должны нам построить в порядке компенсации. Список длинный. Тридцать домов, зверофермы, котельная, коровник, строительные базы на новых угодьях, бензин.Я задал Юрию следующий вопрос:– В списке объектов я вижу ещё и магазины, детские сады, овощехранилища?И вот, что он мне ответил:– Давай посмотрим, кто воспитывается в нашем детском саду. Там только тридцать процентов ненецких детей. Остальные дети нефтяников, геологов, строителей. Два года назад у нас в Варьёгане построили магазин, но теперь его не хватает. А ведь население нашего посёлка не увеличилось. 

Кто же покупает в нём продукты? Жители Радужного и Новоаганска. Мы же не можем им запретить приходить в наш магазин. Мы можем ограничить для них продажу части продуктов, но остальное то они покупают. Значит, надо расширять магазин, строить овощехранилище.Мы сселяем с пастбищ людей, значит мы обязаны обеспечить их работой. Не следует забывать, что в пятидесятые годы здесь был колхоз-миллионер. Были в нём коровы, звероферма, две с половиной тысячи голов оленей. Значит, возможности для развития животноводства у нас имеются. Следовательно, надо его развивать, а продукты можно продавать в том же Радужном и Новоаганске.Ещё один мой вопрос заострил нашу дискуссию:– А откуда деньги возьмут нефтяники на строительство всего вышеперечисленного. Ведь они переходят на новую систему хозяйствования, хозрасчёт?– Вот мы и хотим добиться того, чтобы деньги на компенсационные затраты были заложены в смету освоения месторождения, – ответил Юрий.Иначе, что может получится?– продолжил он. Построят они трубопровод, а деньги, которые надо было бы затратить на природоохранные мероприятия, израсходуют на компенсационные работы. В результате на трубопроводе рано или поздно произойдёт авария, нефть попадёт в реку, так уже бывало не раз и наше благополучие обернётся против нас. Нет, это должны быть запланированные траты на компенсационное строительство.Ещё было очень далеко до приватизации, разгосударствления общенародной собственности. Ещё царствует плановая система в экономике и государственные директивы важнее всех законов и природоохранных и конституционных. 

Но люди на местах методом проб и ошибок нащупывали пути решения многих серьёзных конфликтов, которые могли вылиться в грандиозное противостояние. И в числе этих смельчаков был и Юрий Айваседа... После описания всех этих событий у читателя может возникнуть мнение, что наши встречи переросли в серьёзную многолетнюю дружбу. Мне бы тоже так хотелось думать, но, к сожалению, это не так.В данных вопросах Юрий Кылевич был весьма щепетилен. Знакомых у него было много, а вот настоящих друзей…? Николай Иванович Гынгазов, пожалуй, один из них. Что их объединяло? Оба были страстными рыбаками и охотниками. Юра – в силу своих профессиональных обязанностей, для Николая это была лучшая часть его жизни. В лодке на реке, в палатке у таёжного костерка Николай испытывал такие же минуты счастья, которые ему доставляли удачные фотоработы, отмеченные наградами международных конкурсов. А таких было немало.Оба были художниками в самом высоком смысле этого слова. 

Но Юрий подарил Николаю ещё и тот образ коренного жителя, что резко отличался от бесчисленных портретов людей в малицах возле чумов и собачьих упряжек, которые в массовом порядке тиражировались советской пропагандой. Это был образ мудреца, философа, мыслителя. Сотворен он был при помощи фотоаппарата и фотоувеличителя. Но в этом ракурсе никто и никогда лесных рыбаков и охотников не рассматривал.Думаю, что их сближало ещё и то обстоятельство, что Николай Гынгазов был из семьи репрессированных. Его предков раскулачили и выслали в Сибирь откуда-то из Смоленской области. На судьбе самого Николая это обстоятельство практически никак не отразилось, но память о данном факте в нём жила. Что их тут сблизило с Вэллой? В Варьёган родственники Айваседы переселилась в тридцатые годы. Как мне потом рассказывал Юрий, его семья вынуждена была бежать из родных мест, а это северо-запад Югры, в силу неких политических обстоятельств. Вначале он рассказывал о том, что его соплеменники убили двух офицеров колчаковцев и, опасаясь за свои жизни, вынуждены были бежать на Восток. А потом, спустя годы, после смены общественного строя в нашей стране, два белогвардейца превратились в красных комиссаров в остроконечных шлемах.Мне кажется, что вторая версия ближе к истине. 

Речь идёт о подавлении Казымского восстания в начале тридцатых годов. И бегство из этой огненной круговерти наверное имело место. Пришлось, наверное, даже сменить родовую фамилию Вэлла на более приближенную к месту нового поселения – Айваседа. В Варьёгане жили и другие однофамильцы Юрия с такой фамилией. Вот например Василий Соболевич Айваседа. Он будет активно участвовать в выпуске нашей первой совместной с Юрой газеты. Был ещё и депутат районного Совета Павел Янчевич Айваседа – очень авторитетный в Варьёгане человек. А что касается фамилии Вэлла, то её я услышал снова, много лет спустя, когда работал в Ханты-Мансийске. Уже в постсоветское время Юрий Кылевич загорелся идеей создания стойбищной школы. Чтобы не в посёлке, а именно на стойбище. И он добился своего. Пригласил учительницу, выпускницу Нижневартовского педагогического института к себе на стойбище, добился того, чтобы она получала зарплату и обучала его внуков. Чтобы не отдавать детей в интернат, не отрывать от привычной среды обитания. Об этом эксперименте очень много говорили и на страницах газет, и с экранов телевизоров, но своего массового развития это дело не получило.

У Юрия нашелся лишь один последователь в северо-западных районах Югры. И фамилия у него была Вэлла. Это был крепкий хозяин, предприниматель, возможно дальний родственник Юрия Кылевича. О моём герое написано много. Но он практически неисчерпаем. И каждый, кто коснётся этой темы, будет открывать для себя новые и новые пласты его жизни и творчества. И в связи с этим мне вспомнился один разговор с Татьяной Степановной Гоголевой, депутатом окружной Думы нескольких созывов, а теперь и депутатом Федерального Собрания Российской Федерации. Вот что она тогда мне сказала:– Мы (она вела речь о коренных жителях Севера) ни лучше, и ни хуже вас, (тех кто приехал покорять и осваивать) – мы иные. Вы можете существовать только в условиях добычи, переработки и сжигания углеводородов – нефти, газа, угля, сланцев. 

Но это путь в некуда. Во-первых запасы чёрного золота конечны. Во-вторых – сжигая их, вы уничтожаете природу. Выбрасываете в атмосферу вредные вещества, уничтожаете кислород, загрязняете реки.Природу вам не уничтожить. Она будет существовать. Вы истребляете собственную среду обитания, без которой не сможет существовать человек.А мы (коренные жители Севера) строим принципиально иную цивилизацию. Пытаемся жить, созидать творить, нарабатывать культурный слой в обществе без добычи, переработки, сжигания углеводородов. Задача по своей значимости и грандиозности равная той, которую решаете вы. Но вы реализуете свои планы самым простым способом. 

А мы пытаемся претворить в жизнь свои намерения при условии сохранения окружающей среды. А иначе теряется смысл всякой деятельности.Большая часть этого монолога Татьяной Степановной произнесена не было. Она закончила свою речь на словах: «Мы – иные». Всё остальное я понял из её молчания и додумал сам. Ну, такая уж манера речи была у мансийской княгини, уроженки деревни Ломбовож Берёзовского района, что на Приполярном Урале Т. С. Гоголевой.И Юрий Вэлла был из этих самых «иных». Всю жизнь он пытался докричаться до нас, донести свою правду. Ещё в 1987 году он пытался договориться с недропользователями. Вот что он тогда говорил: – Мы, охотники госпромхоза государственные люди. 

И нефтяники тоже государственные люди. Они добывают для казны «чёрное золото», мы – мягкое золото – пушнину.Юрий думал, что с ним будут договариваться. Но никто этого делать не собирался. Нефтяники всё дальше и дальше идут в тайгу, выходят в район священного озера Нумто. И тогда Вэлла начинает бунтовать. Он участвует в пикетах, вместе с земляками перегораживает проезд к месторождениям, убивает оленя, которого посвятил первому Президенту России Борису Ельцину.Но потом всё как-то нормализуется. Вэлла становится почетным жителем Нижневартовского района. Его приглашают в президиумы, выходят его книги (правда очень многие из них за его собственный счет). 

Вместе с художником Геннадием Райшевым его снимает телевидение Югры. О нём очень много пишут в газетах, в том числе и центральных. Он становится фигурой международного масштаба, ездит в командировки в Америку и Канаду. Он уже не стоит в пикетах, но до последнего дня отстаивает право на свою правду на разных конференциях, поднимающих общественные проблемы и судьбу северных народов. А прогрессирующая болезнь, только заставляет торопиться. Сколько ещё не сделано... 

Между тем, часы отсчитывают последние минуты жизни. И нужно иметь немало мужества, чтобы стойко переносить приближающееся холодное дыхание вечности. Не потерять лицо, оставаясь в образе великого и мудрого. А ещё нужно кому-то поведать о том, что нижний, средний и верхний миры расположены не вертикально, а горизонтально. И тут происходит наша с ним встреча, последняя встреча на семинаре молодых литераторов в Излучинске в 2011 году. И он пытается мне рассказать о своём открытии, надеясь, что я сам хоть что-нибудь пойму и поведаю остальным. 

Журналистский блокнот

Журналистский блокнот – верный друг, 

Как и я – полуночник.До поры он в себе 

Много разных историй хранит. 

Здесь, петляя, бегутБыстрокрылые нервные строчки. 

Знак заветный особыйЗдесь кое о чём говорит.

 И бывает, что нет 

На странице ни даты, ни темы… 

Начинается текст то с отточий, 

То с красной строки. 

И порой не поймёшь –То ли это начало поэмы, 

То ли очерков завтрашних 

Вдруг, да зажглись огоньки. 

Я в блокнот черканул: 

«Николай. Приближается полночь. 

Поезд будет к рассвету. 

Эх, где бы тут чаю достать» 

А беседа течёт, как душевная«Скорая помощь». 

Остается не спать, за беседою ночь коротать. 

«Красная корочка» в переходный период

Не знаю, как для вас, нынешних, а вот для нас, журналистов из прошлого века членский билет Союза журналистов СССР, та самая «красная корочка» была предметом особой гордости. Были среди нас такие, кому он заменял все документы: паспорт, профессиональное удостоверение и даже диплом о высшем образовании. 

Легенды о нём складывались. Байки, которые передавались из уст в уста на каких-либо профессиональных междусобойчиках. Когда-то их в нашем сообществе было великое множество. Они проходили и в столице, и за границей, не говоря уже об областных центрах.Коллеги встречались, общались, рассказывали друг другу байки из своей многотрудной жизни.Создавался эдакий журналистский фольклор. Правда, друг за другом ничего не записывали. Могли ведь неправильно истолковать. Так в памяти эти байки и живут. И касаются они нашего великого профессионального символа – членского билета Союза журналистов СССР 

Байка, рассказанная журналистом из Нижневартовска. Эшелон с детьми 

Подрядились мы как-то с приятелем, тоже журналистом, поработать во время летнего отпуска воспитателями в пионерском лагере. Он располагался в окрестностях Нальчика, и детям, выросшим в местностях, приравненных к Крайнему Северу, были весьма полезны и тамошний климат, и хрустально чистая вода, и солнце, и горный воздух. Вот ради всего этого на берегу речки Ак-Су была арендована турбаза и создан детский оздоровительный лагерь. 

Не стану описывать все прелести отдыха на Северном Кавказе, остановлюсь лишь на двух моментах, которые важны для нашего повествования. Добирались мы к месту отдыха поездом, был сформирован специальный эшелон. Возвращаться должны были точно таким же образом. 

Надо заметить, что в лагере существовала и вторая смена и весь педагогический состав задерживался на берегах речки Ак-Су ещё на месяц, а те кто не задерживался, северный отпуск велик и весьма продолжителен, имели свои виды на его дальнейшее проведение. И вот заканчивается лагерная смена, вызывает нас с приятелем руководитель лагеря и объявляет, что я назначаюсь начальником эшелона, в котором дети поедут от места отдыха к месту жительства, а мой приятель на это время становится моим заместителем.Эшелон – шестнадцать вагонов. 

Под моё начало поступает шестнадцать пионервожатых – студентки педагогического училища в возрасте от шестнадцати до семнадцати лет. Сами ещё по сути дела подростки – тинэйджеры. А ещё четверо взрослых – волонтеры, которые специально прилетели из нашего северного города для того, чтобы сопровождать детей. Когда мы ехали в лагерь, то взрослых было гораздо больше. А сейчас – в эшелоне шестнадцать вагонов, в каждом более полусотни ребятишек, да и прежний начальник эшелона он же начальник лагеря, не в пример мне был человеком гораздо более опытным во всех этих делах.Но делать нечего – сели-поехали. У нас в эшелоне был естественно вагон-ресторан, в котором на протяжении нескольких суток предполагалось кормить ребят, бригада проводников, которую возглавлял начальник поезда – молодой энергичный человек с греческим именем Самсон.Когда эшелон подходил к Ростову, начальник поезда по имени Самсон мне доложил, что в вагоне ресторане вышел из строя один из холодильников. Если его не отремонтировать или не заменить, то испортятся продукты. Стоит сорокаградусная жара и до Урала похолодания не ожидается. Может возникнуть реальная угроза здоровью детей. 

Прибываем на станцию Ростов, обращаемся к местным железнодорожникам, а те предлагают нам следовать своим маршрутом далее. Мол, холодильников у них нет, а вы уж сами выкручивайтесь из этой ситуации, авось ничего не случится. Такие аргументы, что на борту у нас более шестисот детей на них не действуют.И тогда мой коллега – начальник поезда принимает жёсткое решение. Он приказывает группе проводников встать у рабочих тамбуров с красными флажками. Это означает, что поезд к отправке не готов и будет стоять на месте.В вагонах духота, дети рвутся на перрон – купить мороженое и прохладительные напитки. Но мы уже выбились из графика. Никто не знает точно: когда тронемся дальше. Наш поезд давно должен был покинуть станцию Ростов. На подступах к ней скопилось несколько пассажирских составов, рушится расписание, местные начальники рвут и мечут, но бригада проводников держит оборону и не убирает красные флажки. Без холодильника далее следовать нельзя. Но его нам не дают, и мы с приятелем ходим по инстанциям. Поднимаясь всё выше и выше по иерархической лестнице железнодорожников, мы останавливаемся перед приемной начальника дороги. Все предыдущие ответственные товарищи уже отправили нас по известному адресу. Поэтому прорываемся к самому высокому чину. Это даже не генерал, а что - то вроде маршала рода войск. Мы в его глазах – пыль. Очень сомневаемся в том, что нам удастся преодолеть приемную. 

И тут приятель меня спрашивает: 

- У тебя журналистский билет с собой? 

- Да, - отвечаю я. 

- И у меня с собой. Вот их то мы сейчас и предъявим. 

Сказано-сделано. Перед глазами секретарши возникают два удостоверения членов Союза журналистов СССР. И происходит чудо. Мы попадаем в кабинет начальника дороги, рассказываем ему о нашей беде, и он отдает распоряжение установить у нас в вагоне-ресторане новенький холодильник. На это уходит не более часа. Правда, за это время один из наших юных пассажиров, преодолев линию охраны из воспитателей и пионервожатых, через вагон-ресторан сбегает на привокзальную площадь купить мороженое. Обнаруживается это в тот момент, когда поезд трогается. Но ждать никого нельзя, красные флажки убраны. Я оставляю одного из взрослых волонтёров – самого надежного для поиска и сопровождения беглеца, а наш эшелон несётся прочь из негостеприимного Ростова. 

Где-то в районе Воронежа приходит известие о том, что мальчик пришел в линейное отделение милиции, где встретился с сопровождающим. И теперь вдвоём они следуют к месту назначения. Мы же с приятелем сидим у себя в купе и внимательно рассматриваем «красные корочки», на которых золотом вытеснено «Союз журналистов СССР».Смотрим и пытаемся понять: что же за магическая сила заключена в них. Да такая, перед которой не устоял даже такой высокий железнодорожный начальник? Такая, благодаря которой эшелон с детьми -северянами теперь спокойно следует своим путём, наверстывая отставание от графика. 

Это было время, когда прессу объявили уже четвёртой властью. Нас, скажем так, очень уважали высокие начальники, в обществе не было утрачено представление о кастовости нашей профессии. И вместе с тем в наших руках оказался очень важный и весомый аргумент – свобода слова. Любой представитель нашего цеха, опираясь лишь на удостоверение члена Союза журналистов, мог достучаться куда угодно, вплоть до центральных газет и центрального телевидения. Существовала профессиональная солидарность. И это понимали люди, занимавшие высокие посты. И принимали, как скажем, в нашем случае простое решение – не связываться. От греха подальше. Ну что такое для начальника дороги один холодильник? Пыль. Говорить не о чем.А, может быть, мы что-то не так поняли? И высокий железнодорожный чин просто нас услышал и вошёл в наше положение, пожалел шестьсот северных ребятишек, которые изнывали от духоты и жажды в перегретых вагонах и очень хотели домой. А наши журналистские удостоверения лишь позволили нам до него достучаться? Может быть. Мне больше по душе последнее утверждение. 

Байка, рассказанная журналистом из Сургута. «Я старый бериевский милиционер» Аэропорт Сургута. 

Я провожаю жену с детьми. Они летят в отпуск к её родителям. А пересадка у них в Омске. До Омска в то время летал самолёт АН-24. Вещи нужно было нести с собой до самого трапа. Дети маленькие, чемоданов много, рук мало. Но над нами сжалились. После регистрации мне было позволено, несмотря на отсутствие билета, сесть вместе с пассажирами в автобус и доехать со своими аж до самого борта. Это радовало. А ещё больше радовало то обстоятельство, что пройдёт совсем немного времени и большая часть моей семьи с головой окунётся в густое гостеприимство и смачное изобилие казахской степи. Они попадут в круг родных и близких людей, будут в неограниченном количестве употреблять парное молоко, экологически чистые овощи, есть столько мяса, сколько захочется, а не то количество, что определено Сургутским исполкомом на душу населения. 

В городе уже были введены талоны, и потребление мяса нормировалось. Радовало также то, что появлялась гипотетическая возможность заняться подготовкой к нависающей сессии в Университете, написать пару контрольных работ, что-то почитать в тишине.Нужно сказать, что мы, я и мои коллеги, в ту пору не только учились, совершенствовались в журналистском мастерстве, делали карьеру, но и весьма активно занимались семейным строительством. У каждого из нас была жена, маленькие дети. Мы были весьма примерными отцами – добывали продукты питания, места в детских садах, хлопотали о новых квартирах. Всё это отнимало уйму времени, мешало сосредоточиться, но многое нам удавалось. 

И вот я шагаю к самолёту, тащу тяжёлую поклажу и понимаю, что через несколько минут буду совершенно свободен от семейных обязанностей. Последний поцелуй у трапа и всё – можно возвращаться. Как тут не вспомнить фразу из кинофильма «17 мгновений весны»: - Сладкий воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером дурную шутку.Вместо того, чтобы дождаться пока все пассажиры сядут в самолёт и на автобусе, вместе с сопровождающим, возвращаться в здание аэропорта, я разворачиваюсь и начинаю топать к зданию вокзала один. Двигаюсь и понимаю, что ходить здесь посторонним запрещено. Об этом гласят надписи, но что они мне. Я же свободен, а на всякий случай в кармане у меня удостоверение члена Союза журналистов СССР – документ, как мне тогда казалось, огромной силы.Остановил меня властный окрик:- Гражданин, ваши документы! 

Передо мной стоял милиционер в белой парадной рубашке и с погонами подполковника. Я и раньше видел эту довольно странную фигуру на перроне Сургутского аэровокзала. Судя по тому, что делал этот офицер, мне было ясно, что он обыкновенный дежурный линейного отдела внутренних дел. Но на этой должности находились, как правило, рядовые, ну в лучшем случае сержанты. А тут – подполковник. В белой парадной форменной рубашке с золотыми погонами старшего офицера. Вот этого несоответствия я понять не мог, и меня всё время подмывало обратиться к этому стражу порядка за разъяснениями. Но с другой стороны – не подойдёшь же к весьма пожилому и почтенному человеку – представителю власти и не станешь же спрашивать:- А, скажи, дорогой! Как же ты докатился до такой жизни, что в звании подполковника служишь на сержантской должности? За что это тебя так? За низкопоклонство перед «белой», а может быть за какие иные прегрешения?А тут случай представился. Подполковник стоял передо мной и требовал предъявить документы. Ну, я и предъявил свои «корочки». Нет, вовсе не для того, чтобы ими козырнуть, поставить на место стража порядка – просто других документов у меня с собой не было, а журналистский билет предоставлял возможность для продолжения разговора в конструктивном русле и доброжелательном тоне.Но реакция милиционера была совершенно противоположной той, что я ожидал. 

Он весь изогнулся будто бы от удара, его лицо исказила страшная гримаса, в глазах, как говорится, плескалась ненависть. Подполковник начал орать, перемежая свою речь отборным матом. Мол, де, я «старый бериевский милиционер», верой и правдой служу десятки лет, а эти писаки, бумагомараки, щелкопёры смешивают меня с дерьмом, нарушают да ещё «корочки» в нос суют. 

Особенно меня потрясло выражение «я старый бериевский милиционер». Никогда ранее, ни потом я не слышал от работников правоохранительных органов подобной самоаттестации. Ну, понятно там – соратник Железного Феликса, гроза воров и бандитов, работник МУРа и или местного уголовного розыска. А тут старым доблестным служакой в качестве морального авторитета упоминается сам Лаврентий Павлович… 

В то время, да, пожалуй, и сейчас, имя этого государственного деятеля страны Советов было синонимом слов «палач», «опричник», «каратель». И гордиться тем, что ты «старый бериевский милиционер» мог себе позволить только весьма и весьма неординарный человек. Тот, кто имел свою точку зрения на историю Отечества и роль отдельных его лидеров. Тот, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не изменял однажды выбранным идеалам и авторитетам. Человек, обладающий строптивым характером и, наверное, поэтому, несмотря на звание подполковника, занимающий сержантскую должность. 

Когда страсти улеглись, мне удалось выяснить, чем же так досадили работники прессы этому весьма пожилому стражу правопорядка.Оказалось, что действительно этот подполковник служит рядовым дежурным в линейном отделе внутренних дел, поскольку своё звание он заработал, как говорится «по выслуге лет». Вот так – служил, служил и дослужился. Дали. Образования соответствующего он не имеет и носит звание старшего офицера и золотые звезды на погонах за очень и очень долголетнюю и безупречную службу. Без пьяных залётов, нарушений дисциплины и социалистической законности. Казалось бы образец положительного героя. Ан, нет. Пресса его обидела и как он считает незаслуженно. Вот всё это он выговаривал мне. 

В чём тут было дело? Это сегодня аэропорт Сургута – объект, ограждённый высоким бетонным забором, с территорией, защищённой по всем правилам. А в те времена была в устройстве его ограждений одна особенность. Назовём её «дырка в заборе». Причём те, кто пользовался этой дыркой весьма и весьма сокращали себе путь до автобусной остановки. Так что пользоваться ею было удобно и приятно. Ну, знаете – есть правильный, но длинный путь, а есть короткий через «дырку в заборе». 

В нашем случае забор представлял заграждение из колючей проволоки, преодолеть которое можно было легко и просто. Об этой «дырке» знали все, в том числе и те, кто должен был следить за тем, чтобы в неё не лазали. Но наш законопослушный народ продолжал ею пользоваться, такая сложилась традиция и на это обстоятельство все махнули рукой. Все, кроме нашего подполковника. Он боролся с этим как мог: писал докладные куда следует, требовал усовершенствовать ограждение. Ничего не помогло. Традиция оказалась сильнее всех инструкций и предписаний. А на все его увещевания был только один ответ – нет средств.Тогда он нашёл выход. Взял, да и густо измазал колючую проволоку автомобильной смазкой, а может быть и гудроном – не помню. 

И вот, одна дамочка, преодолевая заграждение в неположенном месте, изрядно испачкалась. Некоторые её весьма добротные вещи пришли в негодность. Она пожаловалась в газету, газета эту жалобу опубликовала. Подполковника взгрели, и весьма основательно. Вот так его отблагодарили за служебное рвение. 

- Да я же не козырёк с электрическим током надстроил над «колючкой»,- возмущался он. Раз запрещено, значит запрещено. И нечего лазать. За что же меня, на страницах газеты, принародно, да лицом в грязь. (Выразился он по - другому, но смысл я передаю верно). 

- Я к Вам, как к представителю прессы обращаюсь, - наседал он на меня. И вы, и мы должны интересы власти отстаивать, а вы становитесь на сторону злостных нарушителей. До чего же мы так докатимся? 

Мы тогда ещё не знали, что пройдёт много лет, и офицер линейного отделения милиции в московском аэропорту будет активно способствовать тому, чтобы террористка, беспрепятственно преодолев заградительные и контрольные барьеры, пронесла на борт самолета взрывчатку, которую и взорвала в воздухе. Погибли люди, сгорел самолёт, престижу государства, его органам власти и правопорядка был нанесён огромный урон. Но это произойдёт много лет спустя, а пока мы беседовали, и отнюдь не мирно, со старым бериевским милиционером. Правда, не в дежурке, а неподалёку от взлетно-посадочной полосы на территории, запретной для вольного хождения. 

Мне хватило ума не надувать щёки, не лезть в бутылку, а может быть, я просто испугался, покорно стоял и слушал этот выговор-исповедь и конфликт потихоньку исчерпал сам себя. Дежурный милиционер в белой рубашке с погонами подполковника отпустил меня с миром. Возможно, удостоверение члена Союза журналистов СССР произвело на него определённое впечатление, и когда обида была выплеснута из души наружу, он вспомнил о том, что вроде бы мы служим одному делу. А свои есть свои. 

Вместо эпилога. 

А у меня самого с членским билетом Союза журналистов СССР связана вот какая история.Как-то весной 1993 года отправила меня главный редактор в командировку в Москву, на съезд народных депутатов. (А может не на съезд, а на заседание Верховного Совета РСФСР, точно не помню). Должен сказать, что подобная практика сложилась ещё с первого союзного съезда, который проходил в 1989 году.В Москву валом повалили журналисты из многих провинциальных газет, чтобы воочию убедиться как там работают народные избранники, а потом предельно честно рассказать обо всём избирателям.Я не ездил. Охоту к этому у меня отбил рассказ коллеги из окружной газеты. Мы встретились, когда он вернулся с первого съезда союзных депутатов.

- Ну, как там было? – спросил я его. Этого видел? А этого? А у этого интервью брал? 

- Да никого я там не видел, - отвечал он мне. Я даже из своего номера в гостинице «Россия» не выходил. А зачем? Сижу в своём номере в удобном кресле, винцо сухое попиваю. Смотрю телевизор. Идёт прямая трансляция. Всё фиксирую, пишу очередной материал со съезда и диктую по телефону прямо в редакцию. 

А ведь прав он, подумал я тогда, и больше ни на какие съезды не ездил. Но к 1993 году обстановка начала меняться. Разгорался конфликт между Президентом Борисом Ельциным и съездом народных депутатов, Верховным Советом РСФСР. Появлялась некая фабула, своя драматургия. И я решил один раз съездить. 

- А как там с аккредитацией? – задал я вопрос главному редактору. 

- А никак, - ответила она. Предъявишь билет Союза журналистов СССР и получишь доступ в пресс-центр. 

Можем ли мы сегодня попасть без аккредитации хотя бы на заседания городской думы,- спрашиваю я вас, коллеги, не говоря уже об иных заседаниях других законодательных органов. А тут.Вот предъявляю я в Москве свой членский и билет и попадаю в пресс-центр. А он располагался, надо сказать в Кремле, в Георгиевском зале. Между белых мраморных колонн, на которых высечены имена всех георгиевских кавалеров расставили столы для журналистов, на высоких подставках – мониторы. Идёт прямая трансляция. Вдоль стен – тумбы с телефонами. Бесплатная междугородняя связь с любой точкой России. Пиши – не хочу.Только вот работа съезда, а может и Верховного Совета, что-то не заладилась. Борис Ельцин не желал общаться с депутатами, а без него не начинали. Муссировались слухи, что Президент вот-вот разгонит высший орган государственной власти. Оставалось только угадать – в этот раз или в следующий. Пища для размышлений была, но вот порция была слишком скудной. 

И тут подходит ко мне коллега из областной молодёжки. Назовём её Ирэной. Подходит и говорит: 

- Слушай, там Жириновский ходит. Давай возьмём у него интервью. 

А я знал, что Владимир Вольфович аккредитован на съезде от своей газеты «Соколы Жириновского» Партия тогда набирала силу, близился её политический триумф. Но это всё было впереди. А пока дорогу в пресс-центр Владимиру Вольфовичу открыло газетное удостоверение.Вообще-то я считал дурным тоном брать интервью у коллег. Это всё равно, что с самим собой разговаривать. Поэтому стал убеждать Ирэну отказаться от задуманного, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет.Так оно и получилось. 

Едва лишь мы подошли к Владимиру Вольфовичу и Ирэна попросила его ответить на некоторые вопросы, как вопросы ей начал задавать сам Жириновский. И довольно в резкой форме. Он её спросил, что она вообще тут делает и почему не занимается мужем и детьми. Ну и в таком духе.Наверное вождь ЛДПР думал о великом и важном и его раздражала беспардонность коллег. Нас выручили представители иностранных изданий. Они стояли рядом и перехватили инициативу. Беседа плавно перешла на английский язык. Владимир Вольфович довольно бойко изъяснялся на нём. Видимо сказалась приличная языковая практика.. Мы ретировались.Ирэна потерялась, а я узнал, что формируется делегация из числа депутатов для встречи с Борисом Ельциным. Как я понял, нужно сесть в микроавтобус, доехать на нём до гостиницы «Россия», там к нам подсядут ещё группа депутатов и после этого все поедут на Старую площадь. 

Там в одном из зданий и состоится беседа.Никаких пропусков у меня, кроме билета Союза журналистов СССР не было. Но я беспрепятственно сел в микроавтобус. Возле гостиницы «Россия» меня из него не высадили, и я доехал до Старой площади. А вот уже здесь меня дальше подъезда не пустили. Возле входа стояла рамка металлоискателя, рядом с ней – люди в форме Они-то мне и указали на дверь 

Я вышел из подъезда и тут возле него остановился автомобиль с Президентом. Я буквально вжался в стену возле входной двери.Борис Ельцин прошёл мимо меня. Лицо его было мертвенно бледным. Да и не лицо вовсе, а сплошная презрительная гипсовая маска. Волосы на голове были тщательно уложены. Но мне вдруг показалось, что это не живой человек ,а манекен, робот, андроид – всё что угодно но только не живой, мыслящий, сомневающийся человк, с которым можно о чём-то спорить, о чём-то договариваться.Мелькнула мысль о том, что дни Верховного Совета и съезда народных депутатов России сочтены. Октябрь 1993 года подтвердил верность моих прогнозов. 

Я вернулся домой. Потом прошёл референдум по новой российской Конституции, выборы депутатов Государственной Думы первого созыва и судьба опять занесла меня в Москву. Мне нужно было попасть в Законодательное собрание страны, нижняя палата которого работала на Охотном ряду.Владимир Вольфович Жириновский уже возглавил довольно многочисленную фракцию. Он входил в российскую политическую элиту, утверждался как законодатель отечественной политической моды. И всё это было всерьёз и надолго. Народные депутаты, пережившие расстрел Белого дома, но не покинувшие его возвращались в свои регионы с «волчьим билетом» Но я сейчас не об этом. 

В здание Государственной Думы я решил пройти, предъявив на входе членский билет Союза журналистов СССР. 

- Ну как же, - думал я по этому документу я проходил в Кремль, в Георгиевский зал.Но Боже, как я ошибался. Плотный прапорщик, дежуривший на входе возле одной из рамок едва взглянув на мою «красную корочку» процедил сквозь зубы: - В бюро пропусков! 4-й подъезд. Следующий. 

И тут я понял: в нашем государственном устройстве произошли большие перемены. Членский билет Союза журналистов СССР можно оставить себе на память, как документ эпохи, которая канула в Лету.